В «отпускном» номере разве могли мы обойти вниманием далекое королевство, подданные которого уходят в отпуск не раз в году, а каждый день, без всяких заявлений и приказов, а просто потому, что стиль жизни таков? Культурный код, традиции… Шеф‑редактор «РП» Игорь Мартынов изучает тайский «сабай‑сабай», «санук», «май пен рай» непосредственно на месте. И, конечно, на себе. По‑другому никак. — Если бы твой пикап умел говорить… — тут дружище Том выдержал паузу, — он бы взмолился: «Утилизируй меня». Я люблю наш пикап полинявшего цвета. Ему скоро сорок. Мы купили его два года назад, сразу после чиангмайского наводнения, когда на авторынке всплыли тысячи железных утопленников. Пришлось повозиться, но мы нашли того, который не тонул. Иногда он капризничает, а на этот раз все три его типичные поломки случились оптом: потек радиатор, накрылся кондиционер, перестал заряжаться аккумулятор. («Кому таторы, а кому ляторы», у меня есть присказка по случаю.) Все это ломается — но и чинится — регулярно. Я приезжаю к механикам в сервис, они (за какие‑то копейки) чинят, уезжаю — спустя неделю пикап ломается снова, возвращаюсь, снова чинят, плачу еще меньше, уезжаю — ломается, возвращаюсь, чинят, уезжаю — ломается, возвращаюсь, чинят… Аd infinitum, как говорили древние римляне, у которых, хвала Юпитеру, не было машин, кроме той «Deus ex machina». В прошлый раз пикап чинил жилистый старик с единственным коричневым передним зубом и в робе, которую, похоже, не успели ликвидировать после постановки «На дне» в областном драмкружке. Эту уличную мастерскую нам присоветовал тайский друг. Наш предыдущий механик, Кхун Пьяк, как раз слег в больницу с диабетом («…но ведь кока‑кола такая вкусная»). Каждый сантиметр мастерской был завален растерзанными фрагментами кузовов и маслянистыми деталями двигателей. Стены увешаны старыми камерами, покрышками, рулями, ремнями вентилятора, приводными ремнями, колесами, еще колесами — в общем, всем, у чего нашлась хоть какая‑то дырка, чтобы повесить на гвоздь, а не бросить на пол. Все, у чего спасительной дырки не было, валялось под ногами. Где заканчивается мастерская и начинается улица, понять невозможно. Чем дальше вглубь двора, тем выше куча мусора и запчастей: вход в пещеру пещерного человека, где вместо костей мамонта — куски замасленного металла. Среди завалов копошились тощие болезненные курицы. Если у них и был петух, он давно слинял либо наложил на себя крылья. По двору бегали собаки, окрас которых ничуть не отличался от цвета отработанного машинного масла, которое в избытке плескалось в открытых ржавых корытах, где собаки периодически принимали ванны и потом отряхивались, щедро промасливая универсум. Над головой, заслонив полмастерской, висели прикрепленные к вбитым в стену гвоздям куски синего пластика, создавая тень от солнца, защиту от дождя и интригующую атмосферу катакомб. Из этого саспенса немного выпадал крошечный алтарь на дальней стене: декоративная полочка с двумя миниатюрными молитвенными барабанами и лилипутской статуей Ганеши — бога‑слона, обернутой гирляндой из мерцающих лампочек, которые непрерывно мигали. Райский уголок в постапокалиптическом контексте, посреди которого на ветхой табуретке восседал сам повелитель хаоса и беспорядка. Он курил и смотрел тайскую мыльную оперу на рябящем экране портативного телевизора. Главные герои долго, очень долго прощались под дождем. Наконец Беззубый заметил меня. — Сабай ди май? — спрашивает он. «Все пучком?» — Сабай‑сабай! — отвечаю автоматически. Идем к пикапу, я поднимаю капот. Из радиатора бьет пар, брызжет кипяток. Старик, отпрянув, заливается детским, очень искренним смехом. Я пытаюсь заискивающе улыбаться. Наверное, я единственный белый фаранг в Чиангмае, у которого нет новенького пикапа, как, например, у Тома — уж он‑то обслуживается только у официалов. Тайцы помешаны на огромных блестящих грузовичках. Возле каждой лачуги припаркован пикап с иголочки — символ успеха и процветания. Что они думают обо мне? Неудачник… Лузер… Или (тешу я себя) — эксцентрик. Ценитель ретро. Беззубый лезет в кучу ржавого металла, вытаскивает сварочный аппарат. За пять минут он заваривает радиатор и берет смехотворно мало денег. Результат работы прямо пропорцио-нален цене: радиатор продержался смехотворно мало времени. Когда я доехал до дома, из только что заваренного места снова пузырилась и капала вода. Мало того, двигатель заглох на светофоре на Ханг Донг Роуд, а аккумулятор, купленный всего пару месяцев назад, еле‑еле прокрутил то, что осталось от стартера. (Продолжение следует.) Ремарки и рефлексии Мой первый отпуск в Таиланде начинался с перепуга. За кого они меня принимают? Зачем так улыбаются в меня? И не надо приплетать оттепельные куплеты про «улыбку без сомненья»: если это и было, то слишком давно, чтобы вспомнить и поверить, что было. Но как дешифровать беспричинную улыбчивость? Наивное и детское, на которое повелось мироздание, отступив от жестких правил в одной отдельно взятой стране? Экспат, живущий в Таиланде уже лет сорок, переехал сюда, прочитав в газете новость о трамвае, который врезался в велорикшу, который, в свою очередь, врезался в такси, которое из‑за этого вылетело в канал, но мягко приземлилось на лодку, торгующую древесным углем, в результате никто, кроме угля, не пострадал. «Тогда я понял, — сказал экспат, — что мне необходимо жить в месте, где возможно такое». Это место, где все построено на исключениях из (наших) правил и поначалу воспринимается как игра. Любимый король тайцев Пумипон Адульядет играл и импровизировал на саксофоне так, что Бенни Гудмен сказал ему: «Понимаю, что Его Величеству вряд ли это знание когда‑либо пригодится, но пусть он знает, что ему всегда найдется место в моем оркестре». Наверняка и Будда был не чужд игре: в любом монастыре столько гонгов, барабанов, колокольчиков, что каждый праздник неизбежно обращается в звукопредставление. Что‑то детское, игровое — как стиль жизни. Тайцы могут засыпать (и есть) быстро и где угодно: как щенки, на полу, или под уличной витриной, или прямо на скутере. Поскольку часто требуется снимать обувь — при входе не только в храм, но и в офис, в гости, — обувь носят так, как будто это резиновые шлепанцы, каблуки совсем не в ходу. Дайте три ингредиента тайскому повару, и он (или она) приготовит полдюжины блюд мирового класса. Отнесите наручные часы в ремонт в любую уличную лавку и не сомневайтесь, что через некоторое время они снова затикают (вопрос, надолго ли?), хотя основные инструменты, используемые местными мастерами, — поддельный швейцарский нож, пинцет для выщипывания бровей и видавшая виды зубная щетка. Дети заигрываются, им чуждо четкое расписание. Время здесь не является физической величиной или мерой чего‑либо. Тайцы никогда не опаздывают, потому что так считают. Потому что никогда не поздно сделать то, что лучше сделать поздно, чем никогда. Например, если ваша знакомая в воскресный полдень позвонит и скажет, что зайдет к вам пообедать через пару часиков, не надо понимать буквально. Через два часа она позвонит и сообщит, что опаздывает часа на четыре. В итоге она придет на обед — но в среду. Потому что в воскресенье, когда она совсем уж собралась прийти, она встретила по дороге знакомого, и пришлось на пару дней слетать в Бангкок, на свадьбу другого знакомого. Не надо обижаться — представьте, что воскресенье продолжается. Уильям Дж. Клауснер, фаранг, приехавший в Таиланд еще в 1955 году, писал в «Размышлениях о тайской культуре»: «Одной из центральных концепций буддийской философии является аниканг: преходящая природа материального мира, в котором мы живем; неопределенность и непостоянство всего. Тайцы находят больше удовлетворения и смысла в движении, чем в достижении. Жизнь для них — путешествие. Путешествие доставляет удовольствие, а конечный результат абсолютно не важен». (Продолжение.) …И тогда, под гейзером из радиатора, я сказал себе вслух, как будто бы поклялся: я поеду в официальный дилерский центр, чтобы пикап починили раз и навсегда. Хватит колесить по задворкам. Я готов и буду, буду, буду счастлив заплатить любые деньги за полноценный, пусть и переоцененный ремонт! Сказано — сделано. И вот уже я сижу в огромной, светлой, как в дорогом госпитале, приемной главного дилерского центра Toyota в Чиангмае. От Беззубого меня отделяют миллионы миль. Ряд компьютерных столов — два десятка сотрудников в униформах, парни и девушки, беседуют с посетителями. Время от времени они с уверенным видом разворачивают свои мониторы к ошеломленным клиентам, наглядно объясняя, почему итоговая сумма ремонта именно такова. Не успел я присесть на мягкий пуфик, как ко мне грациозно выплыла из‑за стойки юная тайка с беджиком «Toyota Ambassador». Она приветствовала меня по‑тайски: сложила ладони в молитвенном жесте и поклонилась. Так я попал в руки Амбассадора. — Пожалуйста, ты следовать за мной. Она проводила меня к свободному стулу напротив молодого человека в безупречно свежей форме Toyota — он смахивал на стюарда фешенебельного авиаперевозчика. Каждый волосок на его голове лежал идеально, как будто только что из парикмахерской. — Могу я говорить по‑английски? — спросил я по‑английски. — Я буду переводить за вас, — сказала Амбассадор и осанисто встала рядом с идеально причесанным. — У меня старый пикап, — сказал я. — Ему почти сорок лет. Там многое сломано. Между ними началась оживленная перекличка на тайском, во время которой они оценивающе поглядывали на меня. — У вас очень старый пикап, — наконец подтвердила Амбассадор. — Да. И многое сломано. — Я запишу, — сказала она, взяв со стола чистый лист. — Радиатор течет. Нужен новый радиатор. — Хорошо. — Она кивнула. — Сломался кондиционер, нужно не просто долить фреон. Нужен новый кондиционер. — Хорошо. — Аккумулятор (произносится по‑тайски: «бат‑тер‑ри‑иии») не заряжается. Сломан генератор (альтернатор). — Хорошо, сломан аль‑ти‑най‑тор… Вам также нужно обслуживание? — лучезарно добавила она. — Да, почему бы и нет, — сказал я, чувствуя себя счастливым и беззаботным. — И полное техобслуживание тоже. Гулять так гулять! — Вы привозите пикап сюда в пятницу утром в 8 часов… утра. — Договорились, — сказал я. В четверг днем мне позвонила Амбассадор. — Кхун Игол («р» не выговаривают даже Амбассадоры), вы приезжать сюда завтра утром в 8 часов утра, подтверждаю вашу запись. В 6 утра я поставил аккумулятор на зарядку — зарядное устройство я купил в прошлом году, и оно меня спасало не единожды. В 7:15 вставил ключ в замок зажигания и вознес молитву Великому Богу Всех Пикапов Небесных. Повернул до первой позиции, подождал, пока погаснет оранжевая лампочка, потом — до упора. Пока двигатель прогревался, из радиатора хлестала вода. Главное, чтобы светофоры переключались на зеленый до того, как двигатель перегреется. Мы с пикапом ползли по утренней пробке. Нас обтекали грузовые мотороллеры с колясками, доверху забитыми овощами с утренних рынков: огромные пучки лемонграсса, мешки с лаймами, пучки ярко‑зеленого базилика и кинзы, корзины огненно‑красного чили… Нас обгоняли бабульки на древних мотороллерах; парни из технического колледжа на новеньких «ямахах», часто по трое‑четверо на одном байке; юные наездницы, которые прямо на ходу наносили макияж, любуясь собою в зеркалах заднего вида, как в зеркальцах пудрениц. И посреди этого типичного азиатского утра — бледнолицый мужчина в древнем пикапе, капающем водой, заклинающий: «зеленый, зеленый, зеленый». В 7:45 я подрулил ко входу в приемную. Завизировал какой‑то официальный бланк. — Я вам позвоню, — сказала Амбассадор, изобразив международный жест «телефонный звонок». — Сообщить, что делать. Я вышел к пикапу и достал из кузова розовый подростковый велосипед — соседи, переезжая в Бангкок, оставили нам его «на передержку», пообещав когда‑нибудь за ним вернуться. Публика у входа в центр замерла и уставилась на меня. Чтоб не слишком затягивать немую сцену, я оседлал велик и, виляя, выкатился через въезд навстречу потоку — сразу на весьма оживленную магистраль с двусторонним движением. Вообще‑то мне нравятся велосипеды. Проблема только в том, что тайцы не считают велосипед средством передвижения: зачем нужен велосипед, если можно купить мотороллер? Лысый мужик на детском розовом велосипеде — очевидно, эта картина врежется в память чиангмайцев надолго. (Продолжение и окончание следуют.) Ремарки и рефлексии По мере погружения в тайскую вселенную — сильно не сразу, годы спустя — начинаешь понимать, что детскость или игривость — слишком поверхностные объяснения всего, что тут происходит. Видишь градации, оттенки, грани — видишь систему. Например, у тайской улыбки много слоев и типов. Вот некоторые. ЙИМ ТАНГ НАМ ТА — «улыбка со слезами на глазах». «Я так счастлив, что могу расплакаться». ЙИМ ТУК ТАЙ — «приветственная улыбка». Вежливое обращение к незнакомцу или соседу, с которым случайно столкнулся на улице. ЙИМ ЧЕУМ ЧОМ — «улыбка восхищения». Так гордо улыбаются родители, когда смотрят, как их ребенок выступает на школьном концерте. ЙИМ МЕ ЛЕДНАЙ — «лукавая улыбка». Для тех случаев, когда что‑то надо скрыть. ЙИМ ЙО ЯЭ — «натянутая улыбка» стеснительного или смущенного человека. ЙИМ ХАЕНГ — «сухая улыбка». Подходит для неловкой ситуации, когда, например, признаешься, что не можешь вернуть долг. ЙИМ САО — «грустная улыбка». Когда знаешь: все пойдет не так, как хотелось бы. ЙИМ ТАК ТАН — «вежливое несогласие». «Я все понимаю, но не хочу этого делать». ЙИМ ЧЕУА ЧУАН — «улыбка победителя», которую торжественно демонстрируют проигравшему. ЙИМ СОО — улыбка готовности к преодолению трудностей. Надежда еще не потеряна, хотя шансов почти нет. ЙИМ МАЙ АУК — когда изо всех сил пытаешься улыбнуться, но не можешь. На выходе — усталая гримаса. Немного разобравшись с мимикой, прислушаемся к речи. И выхватим обороты, которые тайцам особо любы. Например, этот: «май пен рай» — «не бери в голову», «расслабься», «ничего»… «Ничего, ничего» — что‑то знакомое, хватаешься, как за улику. Будущий канцлер Германии Бисмарк в 1859 году был послан в Петербург приглядываться к русскому характеру, к «русским людям». С ним приключилась история: он заблудился на медвежьей охоте. Поднялась пурга, дорогу потеряли. Лес, болото, ни зги. Бисмарк считал себя погибшим. — Ничего! — обернулся мужичок с облучка. Бисмарк русский не знал, был один на охоте, с этим мужиком. Мужичок все обертывался и утешал железного барина: — Ничего, выберемся! «Выберемся» Бисмарк уже не понимал. Только запомнил это «ничего», много раз повторявшееся. Выбрались. И когда Бисмарк стал канцлером, то в затруднительных случаях повторял на непонятном языке: — Ничего. Nitschevo. Есть соблазн отождествить «ничего» и «май пен рай». Но «ничего» — это про преодоление. А «май пен рай» — про отстранение. Тайский мужичок просто бы не поехал в тот день с Бисмарком на охоту, почуяв непогоду. Взял бы отпуск по собственному желанию, как и поступают тайцы ежедневно. «Не хватай день за горло — просто пощекоти ему брюшко» (тайская поговорка). Тайский мыслитель Аджан Мун говорит: «Представим реку. Человеческий ум — это вода. Но вода бывает разной. Есть стоячий пруд. Холодный, затхлый, в нем не течет жизнь. Это ум, охваченный желаниями. Но есть ум, который подобен тихо текущей воде. Она спокойна, прозрачна, но в ней есть течение. Она не стоит на месте. Она движется, но в ее движении нет шума и суеты. Это и есть сабай. Люди часто говорят: “Я пытаюсь успокоить ум, но он сбегает!” Они пытаются силой усадить его, как беспокойную кошку. Но так ум никогда не станет счастливым. Мудрец позволяет уму переживать все, что с ним происходит, позволяет событиям и мыслям течь, но сохраняет отстраненность. Природа ума чиста, как вода. Но когда мы заливаем в нее наши желания, наши стремления к немедленному результату, вода мутнеет. За последние полвека люди, особенно на Западе, стали вдвое состоятельнее. И настолько же — если не более — несчастны. Стрессы, депрессии, безнадежность… Что‑то не так с человечеством. Мы, тайцы, не самая богатая страна на Земле. Но мы не стремимся быть первыми. Таец никогда не возьмется за дело, будь хоть трижды выгодно, если не находит в нем хотя бы щепотку “санука” — веселья, радости. “Санук” — это высшая стадия, это то, к чему приведет регулярный, систематический “сабай”. Подлинный “санук” — это когда муть желаний осела. Вы просто сидите тихо на берегу. Искусство жизни — искусство “отстранения внутри действия”. Вы едите, но не зацикливаетесь на вкусе. Вы работаете, но не зацикливаетесь на результате. Вы живете, но не цепляетесь за жизнь, как за свою собственность. Вы будете обладать свободой и “сануком” не после того, как закончите все дела, а прямо сейчас, в процессе их выполнения». (Продолжение и окончание.) Я добрался до дома и стал ждать звонка. Я представлял, как бригада сноровистых механиков колдует над моим пикапом, устанавливает блестящий радиатор и ультрасовременный кондиционер. К середине дня я начал беспокоиться. Почему до сих пор не позвонили? Может, хотят сделать мне сюрприз? Может, осознав, насколько это редкий экспонат — мой бывалый, но на ходу пикап, — они решили использовать его в рекламном ролике про долговечность бренда и сейчас созваниваются с главным маркетинговым отделом в Японии, прежде чем заключать со мной сделку? Я видел за рулем своего пикапа в этом ролике Такеши Китано. Это будет ролик о мужестве, о том, что шрамы украшают. К четырем часам вечера я не выдержал и сам позвонил в центр. — Хелло‑ва, — откликнулся тайский голос. — Я кхун Игор. У вас мой пикап Hilux Super X. — Хелло‑ва, — снова сказал голос. А потом: — Позвоним ха нати. Я ждал пять минут. Расхаживал по комнате, как брошенный перед самой свадьбой жених. Небо потемнело, за горами прогремел гром. Вот только дождя не хватало! И он, конечно, пошел. Никто не перезвонил через пять минут. Выбора не оставалось: через весь город, под проливным дождем, в вечерний пятничный час пик, на детском велосипеде. Ощущение, будто участвуешь в реалити‑шоу на выживание. Это был один из последних ливней в сезоне муссонов. Не особенно холодно, но чертовски мокро. Асфальт стал маслянисто‑скользким; визжали шины, доносились глухие удары бампера о бампер. Лавируя меж застывших машин, я пересек мост Наварат. Подо мной бурлила мутно‑коричневая вода реки Пинг. По реке проплывали огромные пучки водяного гиацинта — верный признак того, что выше в горах река вышла из берегов. Движение замерло полностью на обеих сторонах дороги и на обоих берегах реки, пробка растянулась по Тхапхай‑роуд до самого городского рва. Низкие темные тучи перекатывались через горы со вспышками молний и раскатами грома, которые сотрясали старый город до самых древних его оснований. Казалось, наступает конец света, да так оно, в общем‑то, и было: лавочники выглядывали из темных дверных проемов — электричество в домах вырубилось при первом же сильном разряде. Главное — добраться до дилерского центра к своему отремонтированному пикапу. Я закину велосипед в кузов и поплыву домой как флагманский крейсер, не психуя перед каждым светофором. Я доехал до дилера, когда дождь начал стихать. Вошел внутрь. Двадцать пять безупречно одетых продавцов уставились на меня, когда я появился на пороге. Надо было сказать что‑нибудь смешное; спеть «эй, моряк, ты слишком долго плавал». Я стоял в дверях — с меня капало на отдраенный пол. Подскочившая Амбассадор протянула полотенце, на нем алыми буквами было вышито: «Toyota Winner Number 1». Неплохой знак… Я вытер лицо, лысину и все, что позволяли приличия, под взглядами 25 человек. Сел напротив безупречно причесанного юноши. Амбассадор встала рядом. Из служебного помещения вышел мужчина с пачкой листков. У него был суровый вид. Он заговорил строгим голосом, Амбассадор переводила. — Он говорит, что с вашим пикапом очень много проблем. — Да, — сказал я слегка растерянно. — Поэтому я к вам и приехал. — Он говорит, что сломан генератор и аккумулятор не заряжается как надо. — Так точно, — сказал я. — Он также говорит, что кондиционер сломан. — Мужчина ткнул пальцем в один из листков с большим красным крестом. — Я знаю. Сколько стоит все это починить? Между ними завязался разговор на тайском. — Он говорит, что не может это починить. Говорит, у них нет нужных жидкостей. Нужных жидкостей? Каких таких жидкостей?! Разом навалилась усталость… — Он говорит, что сломан радиатор, — продолжила она. — Я знаю, — тихо сказал я. — Он говорит, радиатор течет и опасно ездить. — Я знаю, — снова тихо сказал я, осознавая весь трагизм ситуации. — Поэтому я к вам и приехал. Я думал, вы сможете починить. — Это не было сарказмом. Я действительно все еще верил, что могут. — Вы можете заменить радиатор? — попытался я спасти искру надежды, не полностью потухшей в пучине разочарования. — Да, мы можем заказать радиатор. Но в Бангкоке таких нет. Придется заказывать из Японии. Доставка займет как минимум 90 дней. Может, и больше. — Сколько это будет стоить? Снова горячий разговор по‑тайски. — Он говорит, это будет стоить 80 000 бат, плюс импортная пошлина и работа еще около 20 000 бат. — Слушайте, весь этот пикап стоит в два раза дешевле… — слабо возразил я. Она улыбнулась. Мужчина отсалютовал и удалился в служебное помещение. …Я заплатил за мойку, взял ключ, вышел на улицу, погрузил велосипед в кузов. Парень на стоянке, одетый в форму «Тойоты», улыбнулся и сказал: «Добро пожаловать в Чиангмай и удачи». Удача пригодится. Пятьдесят на пятьдесят, что пикап заведется. Но он завелся. Я возвращался домой через лужи, величавые, как олимпийские бассейны. Наутро зарядил аккумулятор, долил воды в радиатор, опус-тил стекла, чтоб лучше проветривалось, и поехал по узким улочкам. Светило солнце. От вчерашней бури не осталось и следа. Я въехал в темный закуток. В глубине двора, под пластиковой сенью, сидел Беззубый на ветхой своей табуретке. Он курил, уставившись в портативный телевизор. Обернулся, заметил меня, улыбнулся — широченной улыбкой в один зуб. — Савади, савади, савади! — воодушевленно залопотал он, встречая меня как отбившегося от семьи, но наконец‑то раскаявшегося брата. Это могла быть вполне аутентичная сцена для портативного телевизора. Собака, вынырнув из отработки, радостно подбежала и отряхнулась, радикально осаливая меня в своих «пятнашках». Пока Беззубый возился под капотом, я смотрел на самодельный алтарь у стены. Мерцающие лампочки, благодушное лицо Ганеши. Миниатюрные молитвенные барабаны, покрытые древними буддийскими текстами (и, разумеется, машинным маслом). Тексты идут по часовой стрелке, напоминая о бесконечном движении солнца — с востока на запад, по небосводу. О восходящем и нисходящем ходе жизни. О бесконечном цикле смертей и возрождений. Конца не существует. Мой пикап никогда не будет починен. Потому что ничто и никогда не бывает починено окончательно. Все находится в процессе поломок и починок. Жизнь — это как быстрая сварка дырявого старого радиатора. Беззубый как раз закончил работу. Я протянул ему -50‑батовую купюру. Он отмахнулся. — Май пен рай… — сказал он. «Ничего, забудь…» И улыбнулся. Я понял, что он имел в виду. — Сабай‑сабай, — сказал я. …Вот уже третий месяц радиатор не течет. А кондиционер и зарядку аккумулятора починил наш механик Кхун Пьяк. Он вышел из больницы и завязал с колой. Амбассадора я вижу каждый день: она улыбается с рекламных билбордов дилерского центра, расклеенных по всему городу, какой‑то такой улыбкой, которой нет в моем реестре тайских улыбок. Я тоже улыбаюсь ей в ответ. Потому что «май пен рай». И только так. Опубликовано в журнале "Русский пионер" №133. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск". Само собой сабай
В «отпускном» номере разве могли мы обойти вниманием далекое королевство, подданные которого уходят в отпуск не раз в году, а каждый день, без всяких заявлений и приказов, а просто потому, что стиль жизни таков? Культурный код, традиции… Шеф‑редактор «РП» Игорь Мартынов изучает тайский «сабай‑сабай», «санук», «май пен рай» непосредственно на месте. И, конечно, на себе. По‑другому никак. — Если бы твой пикап умел говорить… — тут дружище Том выдержал паузу, — он бы взмолился: «Утилизируй меня». Я люблю наш пикап полинявшего цвета. Ему скоро сорок. Мы купили его два года назад, сразу после чиангмайского наводнения, когда на авторынке всплыли тысячи железных утопленников. Пришлось повозиться, но мы нашли того, который не тонул. Иногда он капризничает, а на этот раз все три его типичные поломки случились оптом: потек радиатор, накрылся кондиционер, перестал заряжаться аккумулятор. («Кому таторы, а кому ляторы», у меня есть присказка по случаю.) Все это ломается — но и чинится — регулярно. Я приезжаю к механикам в сервис, они (за какие‑то копейки) чинят, уезжаю — спустя неделю пикап ломается снова, возвращаюсь, снова чинят, плачу еще меньше, уезжаю — ломается, возвращаюсь, чинят, уезжаю — ломается, возвращаюсь, чинят… Аd infinitum, как говорили древние римляне, у которых, хвала Юпитеру, не было машин, кроме той «Deus ex machina». В прошлый раз пикап чинил жилистый старик с единственным коричневым передним зубом и в робе, которую, похоже, не успели ликвидировать после постановки «На дне» в областном драмкружке. Эту уличную мастерскую нам присоветовал тайский друг. Наш предыдущий механик, Кхун Пьяк, как раз слег в больницу с диабетом («…но ведь кока‑кола такая вкусная»). Каждый сантиметр мастерской был завален растерзанными фрагментами кузовов и маслянистыми деталями двигателей. Стены увешаны старыми камерами, покрышками, рулями, ремнями вентилятора, приводными ремнями, колесами, еще колесами — в общем, всем, у чего нашлась хоть какая‑то дырка, чтобы повесить на гвоздь, а не бросить на пол. Все, у чего спасительной дырки не было, валялось под ногами. Где заканчивается мастерская и начинается улица, понять невозможно. Чем дальше вглубь двора, тем выше куча мусора и запчастей: вход в пещеру пещерного человека, где вместо костей мамонта — куски замасленного металла. Среди завалов копошились тощие болезненные курицы. Если у них и был петух, он давно слинял либо наложил на себя крылья. По двору бегали собаки, окрас которых ничуть не отличался от цвета отработанного машинного масла, которое в избытке плескалось в открытых ржавых корытах, где собаки периодически принимали ванны и потом отряхивались, щедро промасливая универсум. Над головой, заслонив полмастерской, висели прикрепленные к вбитым в стену гвоздям куски синего пластика, создавая тень от солнца, защиту от дождя и интригующую атмосферу катакомб. Из этого саспенса немного выпадал крошечный алтарь на дальней стене: декоративная полочка с двумя миниатюрными молитвенными барабанами и лилипутской статуей Ганеши — бога‑слона, обернутой гирляндой из мерцающих лампочек, которые непрерывно мигали. Райский уголок в постапокалиптическом контексте, посреди которого на ветхой табуретке восседал сам повелитель хаоса и беспорядка. Он курил и смотрел тайскую мыльную оперу на рябящем экране портативного телевизора. Главные герои долго, очень долго прощались под дождем. Наконец Беззубый заметил меня. — Сабай ди май? — спрашивает он. «Все пучком?» — Сабай‑сабай! — отвечаю автоматически. Идем к пикапу, я поднимаю капот. Из радиатора бьет пар, брызжет кипяток. Старик, отпрянув, заливается детским, очень искренним смехом. Я пытаюсь заискивающе улыбаться. Наверное, я единственный белый фаранг в Чиангмае, у которого нет новенького пикапа, как, например, у Тома — уж он‑то обслуживается только у официалов. Тайцы помешаны на огромных блестящих грузовичках. Возле каждой лачуги припаркован пикап с иголочки — символ успеха и процветания. Что они думают обо мне? Неудачник… Лузер… Или (тешу я себя) — эксцентрик. Ценитель ретро. Беззубый лезет в кучу ржавого металла, вытаскивает сварочный аппарат. За пять минут он заваривает радиатор и берет смехотворно мало денег. Результат работы прямо пропорцио-нален цене: радиатор продержался смехотворно мало времени. Когда я доехал до дома, из только что заваренного места снова пузырилась и капала вода. Мало того, двигатель заглох на светофоре на Ханг Донг Роуд, а аккумулятор, купленный всего пару месяцев назад, еле‑еле прокрутил то, что осталось от стартера. (Продолжение следует.) Ремарки и рефлексии Мой первый отпуск в Таиланде начинался с перепуга. За кого они меня принимают? Зачем так улыбаются в меня? И не надо приплетать оттепельные куплеты про «улыбку без сомненья»: если это и было, то слишком давно, чтобы вспомнить и поверить, что было. Но как дешифровать беспричинную улыбчивость? Наивное и детское, на которое повелось мироздание, отступив от жестких правил в одной отдельно взятой стране? Экспат, живущий в Таиланде уже лет сорок, переехал сюда, прочитав в газете новость о трамвае, который врезался в велорикшу, который, в свою очередь, врезался в такси, которое из‑за этого вылетело в канал, но мягко приземлилось на лодку, торгующую древесным углем, в результате никто, кроме угля, не пострадал. «Тогда я понял, — сказал экспат, — что мне необходимо жить в месте, где возможно такое». Это место, где все построено на исключениях из (наших) правил и поначалу воспринимается как игра. Любимый король тайцев Пумипон Адульядет играл и импровизировал на саксофоне так, что Бенни Гудмен сказал ему: «Понимаю, что Его Величеству вряд ли это знание когда‑либо пригодится, но пусть он знает, что ему всегда найдется место в моем оркестре». Наверняка и Будда был не чужд игре: в любом монастыре столько гонгов, барабанов, колокольчиков, что каждый праздник неизбежно обращается в звукопредставление. Что‑то детское, игровое — как стиль жизни. Тайцы могут засыпать (и есть) быстро и где угодно: как щенки, на полу, или под уличной витриной, или прямо на скутере. Поскольку часто требуется снимать обувь — при входе не только в храм, но и в офис, в гости, — обувь носят так, как будто это резиновые шлепанцы, каблуки совсем не в ходу. Дайте три ингредиента тайскому повару, и он (или она) приготовит полдюжины блюд мирового класса. Отнесите наручные часы в ремонт в любую уличную лавку и не сомневайтесь, что через некоторое время они снова затикают (вопрос, надолго ли?), хотя основные инструменты, используемые местными мастерами, — поддельный швейцарский нож, пинцет для выщипывания бровей и видавшая виды зубная щетка. Дети заигрываются, им чуждо четкое расписание. Время здесь не является физической величиной или мерой чего‑либо. Тайцы никогда не опаздывают, потому что так считают. Потому что никогда не поздно сделать то, что лучше сделать поздно, чем никогда. Например, если ваша знакомая в воскресный полдень позвонит и скажет, что зайдет к вам пообедать через пару часиков, не надо понимать буквально. Через два часа она позвонит и сообщит, что опаздывает часа на четыре. В итоге она придет на обед — но в среду. Потому что в воскресенье, когда она совсем уж собралась прийти, она встретила по дороге знакомого, и пришлось на пару дней слетать в Бангкок, на свадьбу другого знакомого. Не надо обижаться — представьте, что воскресенье продолжается. Уильям Дж. Клауснер, фаранг, приехавший в Таиланд еще в 1955 году, писал в «Размышлениях о тайской культуре»: «Одной из центральных концепций буддийской философии является аниканг: преходящая природа материального мира, в котором мы живем; неопределенность и непостоянство всего. Тайцы находят больше удовлетворения и смысла в движении, чем в достижении. Жизнь для них — путешествие. Путешествие доставляет удовольствие, а конечный результат абсолютно не важен». (Продолжение.) …И тогда, под гейзером из радиатора, я сказал себе вслух, как будто бы поклялся: я поеду в официальный дилерский центр, чтобы пикап починили раз и навсегда. Хватит колесить по задворкам. Я готов и буду, буду, буду счастлив заплатить любые деньги за полноценный, пусть и переоцененный ремонт! Сказано — сделано. И вот уже я сижу в огромной, светлой, как в дорогом госпитале, приемной главного дилерского центра Toyota в Чиангмае. От Беззубого меня отделяют миллионы миль. Ряд компьютерных столов — два десятка сотрудников в униформах, парни и девушки, беседуют с посетителями. Время от времени они с уверенным видом разворачивают свои мониторы к ошеломленным клиентам, наглядно объясняя, почему итоговая сумма ремонта именно такова. Не успел я присесть на мягкий пуфик, как ко мне грациозно выплыла из‑за стойки юная тайка с беджиком «Toyota Ambassador». Она приветствовала меня по‑тайски: сложила ладони в молитвенном жесте и поклонилась. Так я попал в руки Амбассадора. — Пожалуйста, ты следовать за мной. Она проводила меня к свободному стулу напротив молодого человека в безупречно свежей форме Toyota — он смахивал на стюарда фешенебельного авиаперевозчика. Каждый волосок на его голове лежал идеально, как будто только что из парикмахерской. — Могу я говорить по‑английски? — спросил я по‑английски. — Я буду переводить за вас, — сказала Амбассадор и осанисто встала рядом с идеально причесанным. — У меня старый пикап, — сказал я. — Ему почти сорок лет. Там многое сломано. Между ними началась оживленная перекличка на тайском, во время которой они оценивающе поглядывали на меня. — У вас очень старый пикап, — наконец подтвердила Амбассадор. — Да. И многое сломано. — Я запишу, — сказала она, взяв со стола чистый лист. — Радиатор течет. Нужен новый радиатор. — Хорошо. — Она кивнула. — Сломался кондиционер, нужно не просто долить фреон. Нужен новый кондиционер. — Хорошо. — Аккумулятор (произносится по‑тайски: «бат‑тер‑ри‑иии») не заряжается. Сломан генератор (альтернатор). — Хорошо, сломан аль‑ти‑най‑тор… Вам также нужно обслуживание? — лучезарно добавила она. — Да, почему бы и нет, — сказал я, чувствуя себя счастливым и беззаботным. — И полное техобслуживание тоже. Гулять так гулять! — Вы привозите пикап сюда в пятницу утром в 8 часов… утра. — Договорились, — сказал я. В четверг днем мне позвонила Амбассадор. — Кхун Игол («р» не выговаривают даже Амбассадоры), вы приезжать сюда завтра утром в 8 часов утра, подтверждаю вашу запись. В 6 утра я поставил аккумулятор на зарядку — зарядное устройство я купил в прошлом году, и оно меня спасало не единожды. В 7:15 вставил ключ в замок зажигания и вознес молитву Великому Богу Всех Пикапов Небесных. Повернул до первой позиции, подождал, пока погаснет оранжевая лампочка, потом — до упора. Пока двигатель прогревался, из радиатора хлестала вода. Главное, чтобы светофоры переключались на зеленый до того, как двигатель перегреется. Мы с пикапом ползли по утренней пробке. Нас обтекали грузовые мотороллеры с колясками, доверху забитыми овощами с утренних рынков: огромные пучки лемонграсса, мешки с лаймами, пучки ярко‑зеленого базилика и кинзы, корзины огненно‑красного чили… Нас обгоняли бабульки на древних мотороллерах; парни из технического колледжа на новеньких «ямахах», часто по трое‑четверо на одном байке; юные наездницы, которые прямо на ходу наносили макияж, любуясь собою в зеркалах заднего вида, как в зеркальцах пудрениц. И посреди этого типичного азиатского утра — бледнолицый мужчина в древнем пикапе, капающем водой, заклинающий: «зеленый, зеленый, зеленый». В 7:45 я подрулил ко входу в приемную. Завизировал какой‑то официальный бланк. — Я вам позвоню, — сказала Амбассадор, изобразив международный жест «телефонный звонок». — Сообщить, что делать. Я вышел к пикапу и достал из кузова розовый подростковый велосипед — соседи, переезжая в Бангкок, оставили нам его «на передержку», пообещав когда‑нибудь за ним вернуться. Публика у входа в центр замерла и уставилась на меня. Чтоб не слишком затягивать немую сцену, я оседлал велик и, виляя, выкатился через въезд навстречу потоку — сразу на весьма оживленную магистраль с двусторонним движением. Вообще‑то мне нравятся велосипеды. Проблема только в том, что тайцы не считают велосипед средством передвижения: зачем нужен велосипед, если можно купить мотороллер? Лысый мужик на детском розовом велосипеде — очевидно, эта картина врежется в память чиангмайцев надолго. (Продолжение и окончание следуют.) Ремарки и рефлексии По мере погружения в тайскую вселенную — сильно не сразу, годы спустя — начинаешь понимать, что детскость или игривость — слишком поверхностные объяснения всего, что тут происходит. Видишь градации, оттенки, грани — видишь систему. Например, у тайской улыбки много слоев и типов. Вот некоторые. ЙИМ ТАНГ НАМ ТА — «улыбка со слезами на глазах». «Я так счастлив, что могу расплакаться». ЙИМ ТУК ТАЙ — «приветственная улыбка». Вежливое обращение к незнакомцу или соседу, с которым случайно столкнулся на улице. ЙИМ ЧЕУМ ЧОМ — «улыбка восхищения». Так гордо улыбаются родители, когда смотрят, как их ребенок выступает на школьном концерте. ЙИМ МЕ ЛЕДНАЙ — «лукавая улыбка». Для тех случаев, когда что‑то надо скрыть. ЙИМ ЙО ЯЭ — «натянутая улыбка» стеснительного или смущенного человека. ЙИМ ХАЕНГ — «сухая улыбка». Подходит для неловкой ситуации, когда, например, признаешься, что не можешь вернуть долг. ЙИМ САО — «грустная улыбка». Когда знаешь: все пойдет не так, как хотелось бы. ЙИМ ТАК ТАН — «вежливое несогласие». «Я все понимаю, но не хочу этого делать». ЙИМ ЧЕУА ЧУАН — «улыбка победителя», которую торжественно демонстрируют проигравшему. ЙИМ СОО — улыбка готовности к преодолению трудностей. Надежда еще не потеряна, хотя шансов почти нет. ЙИМ МАЙ АУК — когда изо всех сил пытаешься улыбнуться, но не можешь. На выходе — усталая гримаса. Немного разобравшись с мимикой, прислушаемся к речи. И выхватим обороты, которые тайцам особо любы. Например, этот: «май пен рай» — «не бери в голову», «расслабься», «ничего»… «Ничего, ничего» — что‑то знакомое, хватаешься, как за улику. Будущий канцлер Германии Бисмарк в 1859 году был послан в Петербург приглядываться к русскому характеру, к «русским людям». С ним приключилась история: он заблудился на медвежьей охоте. Поднялась пурга, дорогу потеряли. Лес, болото, ни зги. Бисмарк считал себя погибшим. — Ничего! — обернулся мужичок с облучка. Бисмарк русский не знал, был один на охоте, с этим мужиком. Мужичок все обертывался и утешал железного барина: — Ничего, выберемся! «Выберемся» Бисмарк уже не понимал. Только запомнил это «ничего», много раз повторявшееся. Выбрались. И когда Бисмарк стал канцлером, то в затруднительных случаях повторял на непонятном языке: — Ничего. Nitschevo. Есть соблазн отождествить «ничего» и «май пен рай». Но «ничего» — это про преодоление. А «май пен рай» — про отстранение. Тайский мужичок просто бы не поехал в тот день с Бисмарком на охоту, почуяв непогоду. Взял бы отпуск по собственному желанию, как и поступают тайцы ежедневно. «Не хватай день за горло — просто пощекоти ему брюшко» (тайская поговорка). Тайский мыслитель Аджан Мун говорит: «Представим реку. Человеческий ум — это вода. Но вода бывает разной. Есть стоячий пруд. Холодный, затхлый, в нем не течет жизнь. Это ум, охваченный желаниями. Но есть ум, который подобен тихо текущей воде. Она спокойна, прозрачна, но в ней есть течение. Она не стоит на месте. Она движется, но в ее движении нет шума и суеты. Это и есть сабай. Люди часто говорят: “Я пытаюсь успокоить ум, но он сбегает!” Они пытаются силой усадить его, как беспокойную кошку. Но так ум никогда не станет счастливым. Мудрец позволяет уму переживать все, что с ним происходит, позволяет событиям и мыслям течь, но сохраняет отстраненность. Природа ума чиста, как вода. Но когда мы заливаем в нее наши желания, наши стремления к немедленному результату, вода мутнеет. За последние полвека люди, особенно на Западе, стали вдвое состоятельнее. И настолько же — если не более — несчастны. Стрессы, депрессии, безнадежность… Что‑то не так с человечеством. Мы, тайцы, не самая богатая страна на Земле. Но мы не стремимся быть первыми. Таец никогда не возьмется за дело, будь хоть трижды выгодно, если не находит в нем хотя бы щепотку “санука” — веселья, радости. “Санук” — это высшая стадия, это то, к чему приведет регулярный, систематический “сабай”. Подлинный “санук” — это когда муть желаний осела. Вы просто сидите тихо на берегу. Искусство жизни — искусство “отстранения внутри действия”. Вы едите, но не зацикливаетесь на вкусе. Вы работаете, но не зацикливаетесь на результате. Вы живете, но не цепляетесь за жизнь, как за свою собственность. Вы будете обладать свободой и “сануком” не после того, как закончите все дела, а прямо сейчас, в процессе их выполнения». (Продолжение и окончание.) Я добрался до дома и стал ждать звонка. Я представлял, как бригада сноровистых механиков колдует над моим пикапом, устанавливает блестящий радиатор и ультрасовременный кондиционер. К середине дня я начал беспокоиться. Почему до сих пор не позвонили? Может, хотят сделать мне сюрприз? Может, осознав, насколько это редкий экспонат — мой бывалый, но на ходу пикап, — они решили использовать его в рекламном ролике про долговечность бренда и сейчас созваниваются с главным маркетинговым отделом в Японии, прежде чем заключать со мной сделку? Я видел за рулем своего пикапа в этом ролике Такеши Китано. Это будет ролик о мужестве, о том, что шрамы украшают. К четырем часам вечера я не выдержал и сам позвонил в центр. — Хелло‑ва, — откликнулся тайский голос. — Я кхун Игор. У вас мой пикап Hilux Super X. — Хелло‑ва, — снова сказал голос. А потом: — Позвоним ха нати. Я ждал пять минут. Расхаживал по комнате, как брошенный перед самой свадьбой жених. Небо потемнело, за горами прогремел гром. Вот только дождя не хватало! И он, конечно, пошел. Никто не перезвонил через пять минут. Выбора не оставалось: через весь город, под проливным дождем, в вечерний пятничный час пик, на детском велосипеде. Ощущение, будто участвуешь в реалити‑шоу на выживание. Это был один из последних ливней в сезоне муссонов. Не особенно холодно, но чертовски мокро. Асфальт стал маслянисто‑скользким; визжали шины, доносились глухие удары бампера о бампер. Лавируя меж застывших машин, я пересек мост Наварат. Подо мной бурлила мутно‑коричневая вода реки Пинг. По реке проплывали огромные пучки водяного гиацинта — верный признак того, что выше в горах река вышла из берегов. Движение замерло полностью на обеих сторонах дороги и на обоих берегах реки, пробка растянулась по Тхапхай‑роуд до самого городского рва. Низкие темные тучи перекатывались через горы со вспышками молний и раскатами грома, которые сотрясали старый город до самых древних его оснований. Казалось, наступает конец света, да так оно, в общем‑то, и было: лавочники выглядывали из темных дверных проемов — электричество в домах вырубилось при первом же сильном разряде. Главное — добраться до дилерского центра к своему отремонтированному пикапу. Я закину велосипед в кузов и поплыву домой как флагманский крейсер, не психуя перед каждым светофором. Я доехал до дилера, когда дождь начал стихать. Вошел внутрь. Двадцать пять безупречно одетых продавцов уставились на меня, когда я появился на пороге. Надо было сказать что‑нибудь смешное; спеть «эй, моряк, ты слишком долго плавал». Я стоял в дверях — с меня капало на отдраенный пол. Подскочившая Амбассадор протянула полотенце, на нем алыми буквами было вышито: «Toyota Winner Number 1». Неплохой знак… Я вытер лицо, лысину и все, что позволяли приличия, под взглядами 25 человек. Сел напротив безупречно причесанного юноши. Амбассадор встала рядом. Из служебного помещения вышел мужчина с пачкой листков. У него был суровый вид. Он заговорил строгим голосом, Амбассадор переводила. — Он говорит, что с вашим пикапом очень много проблем. — Да, — сказал я слегка растерянно. — Поэтому я к вам и приехал. — Он говорит, что сломан генератор и аккумулятор не заряжается как надо. — Так точно, — сказал я. — Он также говорит, что кондиционер сломан. — Мужчина ткнул пальцем в один из листков с большим красным крестом. — Я знаю. Сколько стоит все это починить? Между ними завязался разговор на тайском. — Он говорит, что не может это починить. Говорит, у них нет нужных жидкостей. Нужных жидкостей? Каких таких жидкостей?! Разом навалилась усталость… — Он говорит, что сломан радиатор, — продолжила она. — Я знаю, — тихо сказал я. — Он говорит, радиатор течет и опасно ездить. — Я знаю, — снова тихо сказал я, осознавая весь трагизм ситуации. — Поэтому я к вам и приехал. Я думал, вы сможете починить. — Это не было сарказмом. Я действительно все еще верил, что могут. — Вы можете заменить радиатор? — попытался я спасти искру надежды, не полностью потухшей в пучине разочарования. — Да, мы можем заказать радиатор. Но в Бангкоке таких нет. Придется заказывать из Японии. Доставка займет как минимум 90 дней. Может, и больше. — Сколько это будет стоить? Снова горячий разговор по‑тайски. — Он говорит, это будет стоить 80 000 бат, плюс импортная пошлина и работа еще около 20 000 бат. — Слушайте, весь этот пикап стоит в два раза дешевле… — слабо возразил я. Она улыбнулась. Мужчина отсалютовал и удалился в служебное помещение. …Я заплатил за мойку, взял ключ, вышел на улицу, погрузил велосипед в кузов. Парень на стоянке, одетый в форму «Тойоты», улыбнулся и сказал: «Добро пожаловать в Чиангмай и удачи». Удача пригодится. Пятьдесят на пятьдесят, что пикап заведется. Но он завелся. Я возвращался домой через лужи, величавые, как олимпийские бассейны. Наутро зарядил аккумулятор, долил воды в радиатор, опус-тил стекла, чтоб лучше проветривалось, и поехал по узким улочкам. Светило солнце. От вчерашней бури не осталось и следа. Я въехал в темный закуток. В глубине двора, под пластиковой сенью, сидел Беззубый на ветхой своей табуретке. Он курил, уставившись в портативный телевизор. Обернулся, заметил меня, улыбнулся — широченной улыбкой в один зуб. — Савади, савади, савади! — воодушевленно залопотал он, встречая меня как отбившегося от семьи, но наконец‑то раскаявшегося брата. Это могла быть вполне аутентичная сцена для портативного телевизора. Собака, вынырнув из отработки, радостно подбежала и отряхнулась, радикально осаливая меня в своих «пятнашках». Пока Беззубый возился под капотом, я смотрел на самодельный алтарь у стены. Мерцающие лампочки, благодушное лицо Ганеши. Миниатюрные молитвенные барабаны, покрытые древними буддийскими текстами (и, разумеется, машинным маслом). Тексты идут по часовой стрелке, напоминая о бесконечном движении солнца — с востока на запад, по небосводу. О восходящем и нисходящем ходе жизни. О бесконечном цикле смертей и возрождений. Конца не существует. Мой пикап никогда не будет починен. Потому что ничто и никогда не бывает починено окончательно. Все находится в процессе поломок и починок. Жизнь — это как быстрая сварка дырявого старого радиатора. Беззубый как раз закончил работу. Я протянул ему -50‑батовую купюру. Он отмахнулся. — Май пен рай… — сказал он. «Ничего, забудь…» И улыбнулся. Я понял, что он имел в виду. — Сабай‑сабай, — сказал я. …Вот уже третий месяц радиатор не течет. А кондиционер и зарядку аккумулятора починил наш механик Кхун Пьяк. Он вышел из больницы и завязал с колой. Амбассадора я вижу каждый день: она улыбается с рекламных билбордов дилерского центра, расклеенных по всему городу, какой‑то такой улыбкой, которой нет в моем реестре тайских улыбок. Я тоже улыбаюсь ей в ответ. Потому что «май пен рай». И только так. Опубликовано в журнале "Русский пионер" №133. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск". 
